Когда Джордж Фридман начинает говорить о текущем состоянии войны в Украине, он просит отбросить эмоции и новостную повестку, потому что они создают иллюзию бесконечного конфликта, в котором ничего не меняется.

Джордж Фридман утверждает, что главная трансформация уже произошла, причём не на уровне тактических успехов или провалов, а на уровне фундаментальной способности российской армии вести войну того типа, который был задуман изначально.

По его мнению, ключевой перелом, который всё так долго ждали, на самом деле уже наступил.

Однако его природа не в громких победах, а в тихом исчерпании наступательного потенциала, которое стало необратимым.

Фридман подчёркивает, что российская армия больше не способна к проведению масштабных стратегических наступательных операций.

И это не временная оперативная пауза, а структурный паралич, вызванный целым комплексом причин, которые Кремль больше не в силах исправить.

Чтобы понять глубину этого паралича, Джордж Фридман предлагает посмотреть не на карту боевых действий, а на саму машину войны, на её двигатель, трансмиссию и топливную систему, которые, по его словам, изношены до предела и работают на последних остатках ресурса.

Первая и самая фундаментальная причина, на которую указывает Фридман - это полный провал доктрины, на который строилась вся современная российская армия.

Эта доктрина предполагала короткую технологичную войну, где профессиональные контрактные силы при поддержке высокоточного оружия и авиации быстро ломают сопротивление противника.

Но вместо этого армия была втянута в затяжную войну, на истощение к которой она не была готова ни организационно, ни материально.

Фридман говорит, что российская военная мысль застряла между советским наследием массовых армий и западной концепцией компактных профессиональных сил, так и не создав ничего жизнеспособного.

В результате, когда блицкрик провалился, пришлось переходить к советской модели заваливания фронта массы.

Однако выяснилось, что ни инфраструктуры для мобилизации миллионов, ни экономики для их обеспечения, ни офицерского корпуса для управления ими уже не существует в прежнем виде.

Джордж Фридман считает, что именно эта доктринальная шизофрения стала первопричиной всех последующих проблем.

Ведь нельзя эффективно воевать, постоянно меняя саму философию ведения войны.

Он отдельно останавливается на концепции батальонных тактических групп, которые до войны считались венцом российской военной мысли.

Однако на практики эти БТГ оказались слишком уязвимыми.

У них было много техники, но катастрофически не хватало пехоты для её защиты, что и привело к огромным потерям в первых колоннах.

Кроме того, аналитик подчёркивает, что вся система управления войсками осталась архаичной, построенной на строгой вертикали и подавлении инициативы, что в условиях современной динамичной войны является смертным приговором для любой наступающей силы.

Ведь младшие офицеры на поле боя боятся принимать самостоятельные решения, ожидая приказа сверху, который часто запаздывает или не соответствует реальной обстановке.

Фридман называет это доктринальным тупиком, из которого нет быстрого выхода, поскольку изменения военной философии требует десятилетий, а не месяцев.

Вторая причина, вытекающая из первой, - это необратимая потеря кадрового костяка армии.

Фридман настаивает, что армия - это не просто количество солдат, а в первую очередь опытные офицеры, сержанты и специалисты, которые и составляют её основу.

Большая часть этих профессионалов была потеряна в первые месяцы вторжения в колоннах под Киевом, в боях за Харьков и в штурмах Мариуполя.

Джордж Фридман объясняет, что подготовить нового лейтенанта или капитана, способного управлять ротой или батальоном в сложном общевойсковом бою- это задача нескольких лет.

А подготовить опытного пилота, наводчика или оператора сложной техники ещё дольше.

Кремль попытался решить эту проблему, отправляя на фронт мобилизованных и заключённых.

Но, по словам Фридмана, это всё равно, что заменять сгоревшую микросхему в компьютере куском медной проволоки.

Ведь необученная масса не способна к сложным наступательным действиям, требующим координации, инициативы и слаженности.

Такая армия, как говорит Фридман, может сидеть в обороне, врывшись в землю, но она не может взламывать ишалонированную оборону противника, насыщенную современными средствами поражения.

Фридман добавляет, что вместе с офицерами была утеряна и институциональная память армии, то есть способность передавать боевой опыт и учиться на ошибках.

Новые подразделения, сформированы из мобилизованных, раз за разом повторяют те же самые тактические ошибки, которые приводили к разгрому их предшественников, потому что в их рядах просто нет людей, которые могли бы сказать, как делать не надо.

Особый акцент он делает на уничтожение профессионального сержантского корпуса, который в западных армиях является становым хребтом, связывающим офицеров и солдат.

А в российской армии он так и не был полноценно создан, и его остатки были выбиты в первую очередь.

Этот кадровый голод, по мнению аналитика, привёл к так называемому разрыву управления, когда высшее командование ставит задачи, а среднее и младшее звено просто не в состоянии их грамотно исполнить.

Третий аспект, на который обращает внимание Джордж Фридман - это технологическое отставание, которое за годы войны превратилось в пропасть.

Если в начале конфликта Россия имела преимущество в некоторых видах вооружений, например, в крылатых ракетах или системах радиоэлектронной борьбы, то сейчас ситуация изменилась кардинально.

Фридман указывает, что Запад пусть и медленно, но системно накачивает украинскую армию технологиями XXI века, в то время как Россия вынуждена расконсервировать технику шестидесятилетней давности.

Речь идёт не просто о танках или пушках, а о всей системе ведения боя.

Ведь современная война, по словам Фридмана - это война сенсоров, сетей и алгоритмов.

Украина получила доступ к западным разведывательным данным в режиме реального времени, к высокоточным системам поражения, способным бить на сотни километров, к защищённым системам связи и к беспилотным технологиям, которые меняют саму логику поля боя.

Джордж Фридман подчёркивает, что российский военно-промышленный комплекс в условиях санкций не способен производить сопоставимые по качеству системы в нужном количестве.

Он может лишь ремонтировать старое и производить упрощённые версии нового, что и создаёт тот самый технологический разрыв, который делает успешное наступление практически невозможным.

Фридман сравнивает это с попыткой выиграть шахматную партию, видя только половину доски, в то время как твой противник видит её целиком и просчитывает ходы наперёд.

Он также указывает на феномен так называемого прозрачного поля боя, когда благодаря спутниковой разведке и тысячам беспилотников украинская сторона видит практически любое передвижение российских войск, что позволяет наносить упреждающие удары и делает невозможным создание скрытых ударных группировок, необходимых для внезапного наступления.

Фридман отмечает, что даже новые образцы российской техники, которые поступают на фронт, часто являются деградировавшими версиями, лишёнными импортной электроники, тепловизоров и систем управления огнём, что делает их уязвимыми даже перед старыми западными вооружениями.

Четвёртое и, возможно, самая недооценённая причина, по мнению Джорджа Фридмана - это логистический коллапс.

Он всегда утверждал, что войны выигрывают не генералы, а квартирмейстеры.

И в этой войне российская логистика показала свою крайнюю уязвимость.

Она полностью зависит от железных дорог, которые легко отследить и по которым можно нанести удар.

Она централизована и неповоротлива.

Она не способна обеспечить распределённые на широком фронте наступающие группировки всем необходимым.

Фридман объясняет, что как только российские войска отрываются от своих железнодорожных узлов на несколько десятков километров, их темп наступления падает до нуля, потому что подвоз боеприпасов, топливо и продовольствия превращается в нерешаемую задачу.

Украинские силы, используя западное высокоточное оружие, методично выбивают склады, штабы и транспортные узлы в тылу противника, лишая его возможности накапливать ресурсы для крупных операций.

Джордж Фридман говорит, что российская армия сегодня похожа на дракона с огромными когтями, но очень короткими лапами.

Он силён только в непосредственной близости от своего логова, но не способен преследовать жертву.

Эта логистическая хрупкость, по его словам, является ахиллесовой пятой, которая не позволяет трансформировать тактические успехи в стратегические.

Более того, Фридман вводит понятие логистического плеча, объясняя, что каждый уничтоженный склад в 20 км от фронта заставляет грузовики вести снаряды уже не 20, а, например, 80 км, что в четыре раза увеличивает нагрузку на транспорт, расход топлива и риски, делая всю систему снабжения хрупкой и неэффективной.

К этому добавляется плачевное состояние автомобильного парка, изношенность мостов и уязвимость ключевых артерий вроде Крымского моста, превращая снабжение в ежедневную нетривиальную задачу.

Фридман уверен, что именно логистика, а не нехватка солдат, является главным ограничителем для любых наступательных амбиций Кремля.

Пятый фактор, который выделяет Фридман - это экономическое истощение, но не в том смысле, как его понимают многие.

Он считает, что российская экономика не рухнет завтра.

Кремль нашёл способы обходить санкции и поддерживать макроэкономическую стабильность.

Однако, по словам Джорджа Фридмана, произошла её внутренняя трансформация.

Она превратилась в экономику выживания, а не в экономику развития и экспансии.

Все ресурсы брошены на поддержание текущего уровня производства вооружений, но этого уровня хватает лишь на компенсацию потерь, а не на создание новых ударных группировок.

Фридман подчёркивает, что производство современного танка или самолёта - это сложный процесс, требующий тысяч комплектующих.

Многие из которых Россия больше не может получать.

Поэтому ВПК перешёл на модернизацию старых запасов.

Но эти запасы конечны.

Джордж Фридман приводит аналогию с человеком, который тратит всю зарплату на еду.

Чтобы не умереть с голоду, у него не остаётся денег ни на покупку инструментов для работы, ни на образование, ни на развитие.

Такая экономика может существовать долго, но она не способна обеспечить рывок вперёд.

А наступление на войне - это и есть рывок.

Фридман также отмечает, что происходит каннибализация гражданского сектора экономики, откуда изымаются специалисты, оборудование и ресурсы ради военных нужд, что в долгосрочной перспективе ведёт к деградации всей экономической системы страны и делает её неконкурентоспособной на мировой арене.

К этому он добавляет проблему демографического удара и оттока мозгов, когда сотни тысяч наиболее квалифицированных и молодых специалистов покинули страну, лишив военно-промышленный комплекс и смежные отрасли необходимого человеческого капитала для какого-либо развития.

Шестая причина, по мнению Фридмана, лежит в плоскости морали и человеческого фактора.

Он убеждён, что затяжная война без ясных целей и с огромными потерями неизбежно подрывает боевой дух.

Армия, состоящая из мобилизованных, которые не понимают, за что они воюют, и видят некомпетентность командования, не может быть мотивирована на наступление.

Фридман говорит, что можно заставить человека сидеть в окопе под страхом расстрела, но нельзя заставить его героически штурмовать укреплённые позиции, если он не верит в правоту своего дела.

Кроме того, постоянные потери и отсутствие ротации приводят к физическому и психологическому выгоранию личного состава.

Джордж Фридман отмечает, что сообщение о отказах выполнять приказы, о конфликтах между подразделениями и о низком моральном духе являются не украинской пропагандой, а закономерным следствием войны, которая потеряла свой первоначальный смысл для её непосредственных участников.

Он добавляет, что современная война с её беспилотниками и высокоточной артиллерией создаёт у солдат ощущение постоянной смертельной опасности, исходящей с неба, от которой невозможно укрыться, что оказывает колоссальное деморализующее воздействие.

и порождает фатализм, а не наступательный порыв.

Также аналитик указывает на внутренние конфликты между различными силовыми структурами, регулярной армией, остатками частных военных компаний и региональными батальонами, которые часто действуют несогласованно и преследуют собственные цели, что подрывает единство командования и общую боеспособность.

Седьмой аспект, который анализирует Фридман - это изменение международной обстановки.

В начале войны Кремль рассчитывал на раскол Запада и на то, что зависимость от российских энергоресурсов заставят Европу пойти на уступки.

Джордж Фридман констатирует, что этот расчёт полностью провалился.

Запад не только не раскололся, но и консолидировался, а зависимость от российского газа и нефти была преодолена гораздо быстрее, чем кто-либо мог ожидать.

В результате Россия оказалась в изоляции без доступа к технологиям и финансовым рынкам, в то время как Украина получает беспрецедентную военную, экономическую и разведывательную поддержку от коалиции из пятидесяти стран.

Фридман считает, что в такой конфигурации у России просто нет геополитических ресурсов для ведения успешной наступательной войны.

Любая попытка крупного наступления будет встречена асимметричным ответом в виде поставок Украине нового, ещё более мощного оружия, что делает саму идею такого наступления стратегически проигрышной.

Даже те немногие союзники, на которых рассчитывала Москва, как Иран или Северная Корея, могут предоставить лишь ограниченное количество относительно примитивных вооружений, которые не способны изменить технологический баланс сил на поле боя.

В то же время Фридман подчркивает, что поддержка Украины включает в себя не только поставки железа, но и масштабные программы подготовки украинских военных по стандартам НАТО, что создаёт качественное превосходство в управлении войсками и тактике, которые Россия не в состоянии нивелировать количеством.

Восьмая причина, которую выделяет Фридман - это кризис системы командования и управления.

Он указывает на постоянные перестановки в высшем военном руководстве, на отстранение генералов и на публичные конфликты между различными группировками в министерстве обороны.

По мнению Джорджа Фридмана, это свидетельствует не о поиске эффективных решений, а о глубоком системном кризисе, когда никто не хочет брать на себя ответственность за провалы, а сама система не способна к адекватной оценке обстановке и планированию.

Когда армией пытаются управлять напрямую из Кремля, игнорируя доклады с мест, это неизбежно ведёт к принятию нереалистичных решений и к ещё большим потерям.

Такая дезорганизованная и парализованная страхом система управления в принципе не способна спланировать и осуществить сложную общевойсковую наступательную операцию.

Фридман вводит девятую обобщающую причину, которую он называет фундаментальной неспособностью к адаптации.

Он утверждает, что российская военная и государственная система по своей природе является чрезвычайно ригидной и бюрократизированной.

Она не способна быстро учиться на своих ошибках, потому что признание ошибки в такой системе равносильно признанию в некомпетентности и грозит потерей должности или даже свободы.

В то время как украинская армия при поддержке Запада демонстрирует невероятную гибкость, постоянно меняя тактику, внедряя новые технологии и адаптируясь к меняющимся условиям на поле боя, российская армия продолжает действовать по устаревшим шаблонам, раз за разом наступая на одни и те же грабли.

Эта неспособность к быстрой и эффективной адаптации, по мнению Фридмана, является системным пороком, который в условиях затяжной и высокотехнологичной войны становится фатальным и лишает армию главного качества, необходимого для победы, а именно способности быть умнее и быстрее своего противника.

Джордж Фридман заключает, что все эти факторы, накладываясь друг на друга, создали кумулятивный эффект.

Это не просто набор отдельных проблем, а системный кризис всей военной машины, который и привёл к потере наступательного потенциала.

Фридман говорит, что мы сейчас наблюдаем за тем, как российская армия переходит в режим стратегической обороны, даже если на тактическом уровне она ещё пытается атаковать на отдельных участках.

Эти атаки, по его мнению, уже не являются частью большого замысла по разгрому Украины, а скорее попыткой улучшить тактическое положение, сковать украинские резервы или просто создать видимость активности для внутренней аудитории.

Джордж Фридман убеждён, что поезд ушёл, и момент, когда российская армия могла переломить ход войны в свою пользу, безвозвратно упущен.

Теперь её главная задача не наступать, а обороняться, пытаясь удержать уже захваченные территории в надежде на то, что политическая конъюнктура в мире изменится в её пользу.

Но, как подчркивает Фридман, время в данном случае играет против Кремля, потому что каждый новый месяц войны лишь усугубляет те структурные проблемы, которые уже лишили его армию возможности идти вперёд.

Он считает, что осознание этого факта ещё не пришло к широкой публике, но оно уже очевидно для военных аналитиков и стратегов по обе стороны фронта.

Перелом, по словам Джорджа Фридмана, - это не всегда громкое событие.

Иногда это тихий и незаметный процесс, который становится виден лишь по его последствиям.

И главное последствие, которое мы видим сегодня, это армия, утратившая способность к главному, к наступлению.

Фридман также обращает внимание на то, как изменилась сама структура российских атак, если они вообще происходят.

Он указывает, что вместо глубоких прорывов и охватов, которые были характерны для классической советской военной школы, мы видим лобовые штурмы небольшими группами пехоты, так называемые мясные штурмы.

По мнению Джорджа Фридмана, это самый яркий показатель деградации армии.

Такую тактику применяют тогда, когда нет недостаточного количество бронетехники для прорыва, ни артиллерийской мощи для подавления обороны, ни средств связи и управления для координации действий разных подразделений.

Это тактика отчаяния, которая ведёт к чудовищным потерям и не даёт никакого стратегического результата.

Фридман уверен, что ни одна современная армия в мире не использует подобные методы ведения наступательных действий.

И тот факт, что Россия к ним прибегает, говорит о полном исчерпании её классического военного инструментария.

Ещё один важный момент, на котором настаивает Джордж Фридман - это кризис в производстве боеприпасов, особенно высокоточных.

Он говорит, что можно расконсервировать тысячи старых танков, но к ним нужны снаряды, а к самолётам нужны ракеты.

Если с производством обычных артиллерийских снарядов Россия ещё как-то справляется благодаря старым запасам и помощи от немногочисленных союзников, то с высокоточным оружием ситуация катастрофическая.

Фридман объясняет, что каждая ракета, калибр или искандер - это штучный продукт, требующий сложной электроники, которую Россия в условиях санкций производить не может.

Запасы этого оружия, по его оценкам, истощены и используются только для ударов по особо важным целям.

Но для поддержки масштабного наступления их нужно тысячи.

которых у России просто нет.

Джордж Фридман утверждает, что армия без высокоточного оружия в XXI веке слепа и глуха.

Она не может эффективно поражать цели в глубине обороны противника, не может вести контрбатарейную борьбу и не может защитить свои наступающие порядки от ударов противника.

Это превращает любое наступление в заранее проигрышное предприятие с неприемлемым уровнем потерь.

Фридман также анализирует состояние российских военно-воздушных сил.

Он подчёркивает, что за всё время войны российская авиация так и не смогла завоевать господство в воздухе над Украиной.

Это стало возможным благодаря созданию украинскими силами и шалонированной и мобильной системы противовоздушной обороны, насыщенной современными западными комплексами.

По словам Джорджа Фридмана, без господства в воздухе ни одно крупное наземное наступление в современной войне невозможно.

Наступающие колонны становятся лёгкой мишенью для ударных самолётов, вертолётов и беспилотников противника.

Российские самолёты вынуждены действовать на малых высотах, сбрасывая неуправляемые бомбы и не рискуют залетать вглубь территории, контролируемой украинской ПВО.

Фридман считает, что этот провал военно-воздушных сил стал одним из решающих факторов, который похоронил идею быстрого разгрома Украины и теперь не позволяет проводить эффективные наступательные операции.

Он сравнивает это с попыткой боксёра драться с одной связанной за спиной рукой.

В конечном счёте Джордж Фридман сводит все эти факторы воедино и рисует картину системного палича.

Это не временные трудности, которые можно преодолеть глубокий структурный кризис, который затронул все аспекты российской военной машины, от доктрины и кадров до технологий и логистики.

Он убеждён, что российское руководство, возможно, ещё не до конца осознало необратимость этих изменений и по инерции продолжает ставить перед армией наступательные задачи.

Однако, по мнению Фридмана, реальность на поле боя будет раз за разом доказывать тщетность этих попыток.

Армия может обороняться, может наносить ракетные удары по городам, может вести изматывающие позиционные бои, но она больше не является инструментом, способным к завоеванию и удержанию больших территорий.

Джордж Фридман заключает, что перелом уже произошёл.

Он не был отмечен парадами и салютами.

Он произошёл в тишине штабов, в грязе окопов и в цехах военных заводов.

И этот перелом означает, что стратегическая инициатива в войне окончательно перешла на сторону Украины.

И теперь именно она будет определять, где, когда и как будут развиваться дальнейшие события.

Для России же, по словам Фридмана, наступила эра стратегической обороны, которая рано или поздно приведёт к политическому осознанию невозможности достижения первоначальных целей войны.